То, что детей из детского дома время от времени усыновляют, это понятно, благородно и, в конце конов, перспективно. Из дома престарелых стариков не забирают. Никогда. Хотя здешние обитатели также брошены близкими родственниками. Просто в отличие от детей они точно знают, что обратной дороги отсюда нет. Если умирают, их хоронят на сельском кладбище, это в получасе езды на раздолбанном «пазике». Водитель «пазика», Олег, крутивший баранку без малого тридцать лет, с учетом армейского стажа, знал это наверняка. Потому что кроме продуктов, канцтоваров и банок с краской, при помощи которой директриса дома-интерната для престарелых надеялась изобразить активный ремонт перед очередной комиссией, он время от времени возил сюда на вверенном ему транспорте узкие и нетяжелые гробы, обитые дешевеньким ситчиком.

В доме престарелых

«Жизнь — как коробка конфет, никогда не знаешь, что внутри», — эту фразу Олег услышал однажды от случайного попутчика, и с тех пор вспоминал ее всякий раз, когда один из местных жильцов, которого все здесь уважительно называли Алексей Петрович, рассказывал ему свои военные истории. Судя по рассказам, Алексей Петрович прошел всю войну, воевал в составе легендарной 6-й танковой армии Первого Украинского фронта, а затем, после госпиталя, уже командиром танка, гвардии лейтенантом оказался на Первом Белорусском.

— Ах, как ревностно соревновались на исходе войны два маршала — Жуков и Конев — за право первым войти в Берлин! Но наш Жуков все-таки первым доложил Сталину о взятии Рейхстага, только многие тогда погибли зазря, — горестно сокрушался бывший танкист.

Он не по одному разу возвращался к фронтовым воспоминаниям, откровенно рассказывал даже о своем краткосрочном романе с немкой, живущей в Карлхсторе, предместье Берлина, фрау Ирмой («Красивая была, зараза!» — здесь старик по-молодецки смачно цокал языком и качал выбеленной головой), и на этом его откровения заканчивались. За все время их знакомства ни разу не упомянул ни о жене, ни о детях. Да и была ли у него семья?

Но Олега удивляло другое. Как этот ветеран, участник войны, крайне деликатный и заслуженный человек попал сюда, в интернат? Слышал, что и квартиры им дают, и пенсии немалые назначают, а вот он, Алексей Петрович, оказался на старости лет соседом по комнате бывшего зэка, алкаша и задиры Ленчика, которого даже директриса заметно побаивалась. Соблюдая правила такта, негласно установленные в их отношениях самим Алексеем Петровичем, Олег никогда не задавал лишних вопросов. Может, на этом и держалась их странная дружба, когда интернатский водитель в перерывах между поездками до райцентра и обратно подолгу сидел вместе со стариком в облезлой беседке, расположенной на территории заведения. С тех пор, как Олег под нажимом жены поменял хлопотливую жизнь дальнобойщика на менее прибыльную, но более спокойную работу командира «пазика», прошло почти три года. Ровно столько и продолжались эти неспешные диалоги. Оба их участника по внутреннему своему устройству и взглядам на бытие, пожалуй, являлись философами. Их мало интересовали бытовые подробности, так сильно отравляющие существование всем остальным обитателям дома: о войне, о внутренней и внешней политике государства и даже о любви они говорили вообще — в глобальном масштабе. При этом они так хорошо понимали и чувствовали друг друга, что Олегу иногда даже казалось, что где-то он уже встречался прежде со своим другом…

…Сегодня Олег пришел на работу не с пустыми руками — жена Мариша, которая на весь поселок славилась своими пирогами да ватрушками, собрала гостинец для Алексея Петровича. Кастрюльку с еще теплыми беляшами счастливый муж и поставил посреди стола в беседке:

— Угощайся, Алексей Петрович, соскучился, наверное, по домашнему!

— Моя жена-покойница тоже, бывало, напечет пирогов, — растроганный старик мечтательно закатил глаза. А наш водитель в конце концов не выдержал:

— Так, может, у тебя и дети есть?

— Есть, Олежек, и дети, но их, что называется, как и многих у нас в стране, сгубил квартирный вопрос, — и, немного помолчав, добавил:

— Жизнь, Олежек, — как коробка конфет, никогда не знаешь, что внутри…

И тут Олег наконец вспомнил своего давнего попутчика.

За двадцать лет до этого

Это было на Украине в конце восьмидесятых. Олег тогда на своей фуре перевозил грузы из портового Жданова (теперь это снова Мариуполь) в город Волжский, где итальянцы строили трубный завод. Как-то ждановский шеф Олега, начальник отдела снабжения, попросил:

— Прихвати с собой в Волжский моего соседа — не экономии ради, он бывший шофер, вышел на пенсию, а по баранке тоскует. Мечтает в большегрузе прокатиться.

— Почему бы и нет? — Напарника у Олега не было, плечевых он по дороге не брал, так что два пассажирских сиденья и просторный спальник позади на протяжении почти всего маршрута были свободны.

— Алексей, — коротко представился попутчик, протянув Олегу руку для приветствия.

— А по батюшке? — поинтересовался Олег, который по возрасту запросто годился ему в сыновья.

— Какой батюшка, я же свой брат, шофер. — Попутчик оказался простым и доброжелательным. Даже когда он молчал, Олегу почему-то было приятно его присутствие. А после Белой Калитвы тот разговорился. За каких-то пару часов Олег знал о нем все. Воевал, был счастливо женат, родил и воспитал двух дочек, сейчас уже четверо внуков: одна дочь живет в Волжском, другая — в Горьком. Недавно овдовел, продал квартиру в Жданове и решил воссоединиться с дочерьми.

— Сначала у одной поживу, потом — у другой, — размышлял он вслух. — Все-таки родная кровь.

— Это хорошо, что у вас такие дочери, — искренне порадовался тогда за него Олег. — А то ведь по нынешним временам большая редкость, когда дети со стариками хотят жить.

Вот тогда-то и услышал он ту крылатую фразу про коробку конфет…
А попутчик после нее умолк и молчал уже до самого Волжского.

Доброе дело

С работы в тот день Олег явился раньше обычного. За ужином мялся, думая, как бы начать разговор с Маришей. Но говорить много не пришлось, она, видно, давно все поняла.

— Да пусть живет у нас, все равно Димкина комната пустует. — Нет, все-таки не зря он однажды из многих женщин выбрал эту! Олег довольно крякнул, отодвигая от себя пустую тарелку. А Мариша продолжала:

— Если наши родители не дожили, грех о чужом отце не позаботиться, все-таки это доброе дело…
Впереди было два выходных, и они целиком посвятили их устройству комнаты для нового члена семьи: переставили мебель, убрали все лишнее, даже оконные шторы поменяли. Марина все беспокоилась:

— А вдруг он не захочет переезжать?

— Захочет, — уверенно отвечал Олег. — Ему там невмоготу, я же вижу…
Давно замечено, люди делятся на тех, кто отдает, и на тех, кто привык брать. И первые получают от жизни гораздо больше удовольствия, чем вторые. Ибо так рассудил Всевышний: за доброту всегда воздается, а за алчностью следует расплата… В окнах дома Рябикиных в воскресенье свет погас далеко за полночь. А в понедельник рано утром Олег, не заходя в гараж, направился в административный корпус. И такая у него в душе играла музыка
— хоть танцуй! Перешагнув порог, здесь же, в вестибюле, вдруг остановился как вкопанный. Внутри будто что-то оборвалось: на постаменте, где в прежние времена возвышался гипсовый бюст Ленина, стояла ваза тонкого стекла, а в ней зловеще-алые гвоздики. Чуть выше, на стене, висел портрет Алексея Петровича, перевязанный через угол черной траурной лентой.

…Хоронили бывшего танкиста на следующий день. В салоне «пазика» кроме директрисы, представителя собеса и поварихи тети Шуры, мутным взглядом уставившись в проплывающие мимо тополя, сидел татуированный Ленчик, охочий до поминальной выпивки. В нетвердых своих руках он держал красную атласную подушечку, на которой кучно располагались все награды ветерана. Одинакового диаметра медальки едва слышно позвякивали на колдобинах, и только одну из них, ниспадающую прямо на помятые брюки Ленчика, не было слышно совсем. Первый весенний луч, пробившийся из-за заснеженных облаков, высветил на ее латунной поверхности выпуклую надпись: «За взятие Берлина».

Татьяна ЧИНЯКОВА.