Юрию Ивановичу Кузнецову в годы Великой Отечественной не было и десяти. Он воспитывался в строгих условиях военного времени, прошел через сиротское голодное детство. За плечами - большая жизнь, но и в свои немалые годы он один из наших активных и неугомонных земляков. На каждое событие готов откликнуться и высказать свои умные деловые советы. Спец в системе ЖКХ, пенсионных, экологических проблемах. А лет пятнадцать тому назад, выйдя на пенсию, он даже устроился дворником, чтобы на самом себе изучить трудности и перспективы этой профессии. Ему не претило то, что до этого был большим руководителем в тресте «Волговятвторсырье», начальником Автозаводского народного контроля, работал в порту. Правда жизни во всем и неординарный подход к любой ситуации - это у него из детства.
Что ты знаешь про то время?
О себе в детстве он рассказывает скупо, в основном о замечательных ребятах, которые жили рядом в детдоме, учились с ним в одной школе и позже стали писателями, композиторами, художниками - как Николай Рубцов, Валерий Гаврилин и другие. Сам Юрий Иванович сейчас пишет воспоминания, и некоторые из его зарисовок сродни настоящим художественным произведениям. Книжку, которую помогли ему издать его талантливые дети и внуки, он назвал просто: «Был такой случай». В ней звучат живые голоса мальчишек поколения сороковых, на долю которых выпали испытания, закалившие характеры и определившие отношение ко всему, что делается в их дворах, семьях, на улице, в стране.
- Празднуем годовщину святого для меня дня, 27 января 1944 года - снятие блокады, полное освобождение Ленинграда. Спроси меня тогда: «Что ты знаешь про войну? Ведь тебе всего лишь шесть лет». Знаю - жизнь в нашем рабочем поселке потускнела. Летом из-за высокой пожароопасности на Льнозаводе во всех домах запрещалось топить печи, и пищу готовили на общем костре - теплине. В войну разговоры у этого костра, которые со вниманием слушали мальчишки, изменились. Говорили не о днях рождения, отпусках и свадьбах, а о тех, кто получил похоронку, сообща оплакивали погибших, читали вслух письма фронтовиков, перечисляли города, оставленные нашими войсками. Очень тревожились за будущее, - вспоминает Юрий Иванович. - Кашеварили только женщины, а мужчины и подростки в свободное время занимались на курсах всеобуча. За ними бежали порой и мы, малышня. Эти занятия стали для нас главной игрой. Так и запомнилось на всю жизнь: детали винтовки - стебель, гребень, рукоятка…
Слышал не один раз разговоры папы с мамой о том, как просит отец послать на фронт его, директора завода, а не главного инженера. В заводском клубе смотрели вести с фронта «Совинформбюро». Помню, папа на весь зал закричал громко:
- Смотрите, это наш Валька! Это он - левой рукой ящик с минами распечатывает!
У дяди Валентина это была вторая война. После финской прошел с боями при четырех ранениях Великую Отечественную от Ржева до Кенигсберга…
А еще в соседнюю от нас деревню привезли к одной из семей «гостей», эвакуированных из Ленинграда родственниц. Это две маленькие девочки и их сестра - восемнадцатилетняя Даша. Отец на фронте, мама их умерла в осажденном городе голодной смертью, пожертвовав собой ради детей. Малышки - кожа да кости - не слезали с теплых печей, а Даша, красотой которой любовались до начала войны, когда она приезжала к бабушке на каникулы, превратилась в беззубую, седую как лунь старушку, неулыбчивую, со скорбными, но добрыми глазами. Каждый нес им что мог: картошину, луковицу, пару яиц, соленья.
А потом был тот памятный год прорыва. Наша семья переехала с Льнозавода в Грязовец. Жили на сенобазе, рядом с железнодорожной станцией.
Эшелонами в пассажирских вагонах-теплушках везли блокадников в центр страны через Вологду и наш Грязовец. Изголодавшиеся страдальцы за кусок хлеба, вареную картошину были готовы отдать любую вещь. Многие из них умерли в пути... Падали обессиленные и умирали, и мы смотрели на это с ужасом - таким для нас, малолеток, был страшный лик войны. Подбирала усопших похоронная команда и отвозила на кладбище. Наш дом был к погосту ближе других…
Грязовцы толпами ходили на привокзальную площадь помогать эвакуированным, делились самым последним. А ленинградцы в благодарность снимали с себя золотые вещи, часы. Вот тогда у сестры Капы появилась обновка - красный вязаный шерстяной берет. На всю жизнь я запомнил тот гнев нашего отца. Он воспитывал маму и Капу, заподозрив, что они выменяли берет у эвакуированных: «Отдайте все! Не требуйте платы, если есть возможность хоть чем-то помочь!» Мама долго уверяла отца, что вещь подарила благодарная блокадница за бутылку козьего молока - невозможно было отказаться.
Дуранда - наш секрет
Дуранда - это жмых, который остается, когда масло делают. Кукурузная, соевая, подсолнечная, а самый первый сорт - льняная. Возили ее на ферму деревенские мужики мимо школы по четвергам, между третьим и пятым уроками. Четыре упряжки и нас четверо, самых отчаянных. Мужики от моста через Вологду-реку лошадей нахлестывают, разгоняют, чтобы мимо нашей школы, где половина детдомовцев, на полном аллюре проскочить. Но у нас все четко. По одному бросаемся на сани, хватаем сколько можем и - кубарем на дорогу. Только кнуты свистят. Не припомню я, чтобы кому-то из нас по-настоящему досталось. Жалели нас погонялы-то. А мы детдомовцев с их слабой одежкой не брали в набег. То ли дело у меня: шапку солдат подарил, бушлат солдатский, чесанки на ногах. Не хлестали они нас, мужики-то. Шумели, вид делали. А мы делили добычу на всех, независимо от заслуг... Во время урока передают тебе обсосанный, побелевший во многих ртах колобок подсолнечного жмыха. Объеденье!.. Вот такой был секрет у нашего сиротского класса.
А про учебу вспоминается все веселое. Учителей в школе не было, одни учительницы. Потом появился директор, с рукой на перевязи. А как полюбили мальчишки еще одного вернувшегося с фронта раненого офицера - историка Петра Павловича! Сильный, красивый, с командным голосом... Такой был герой, лицо его и теперь перед глазами, каждое слово фронтовика ловили. Полюбили и его предмет. Все важное просто само без учебника впитывалось, в памяти оставались и смешные случаи.
Блохе, самому шустрому из детдомовцев, досталось отвечать, как гуси Рим спасли. Не учил он, но вышел к доске и начал: «Римляне спят, а галлы ползут, ползут, ползут... А римляне-то спят...» Глазами шныряет, подсказку ждет. Ждал - не дождался. Что делать? Для убедительности вот уже почти на пол лег, а потом тихонько пополз между партами, приговаривая: «Галлы ползут, ползут, а римляне-то спят. Римляне спят...» И тут командирский голос разбудил и его, и римлян: «Встать, Блохин, садись, два!» Хохотали все вместе, и громче всех сам Блоха.
А потом я и сам осиротел, как мои школьные приятели. Доращивало, воспитывало нас, детей войны, уже наше родное государство.
«Чоус»
...Каждое утро новые вести. Ребята смеются: «Гаврилов попался». На утренней линейке «большая мама» - директор детдома, объявила, что ночью кто-то поблудил на кухне, и попросила злоумышленника сознаться. Будущий композитор, наш Гаврила, вышел из строя, но, к удивлению всех, не был наказан. На вопрос, чем поживился, ответил: «Чоус» (соус значит). Директор еще ночью, вытирая томат с лица спящего малыша, и без того дрогнула сердцем. Знали ли мы тогда, что Гаврила в красном соусе, над которым мы потешались, потом скажет цитируемое многими: «Вам нужна среда обитания, а мне - отечество. Для творчества». Он оставит свой неповторимый след в русской музыкальной культуре. Наш товарищ, дитя войны, человек из детского дома военной поры.
Война закончилась.Четырнадцатилетнего меня принял под опеку царственно поставленный город над Волгой. Над страницей с фотографией города Горького я замирал и думал: буду здесь жить. А на вопрос, кем стану, отвечал: «Максимом Негорьким». Сбылось?..
Бесконечно может рассказывать Юрий Иванович о тех неповторимых встречах в своей жизни, которые изменили и определили всю его жизнь, ковали характер, научили терпеть, но не сдаваться, с оптимизмом принимать каждый подаренный им день.
Вера Чеботарева. Фото Александра Воложанина.