В далеком детстве бабушка решила окрестить Полину втайне от родителей-атеистов.
- По крайней мере, ребенок будет под защитой, и я смогу умереть спокойно, - бормотала она себе под нос, с трудом преодолевая ступени, ведущие в храм. Прежде чем отворить тяжелую дубовую дверь, притянула внучку за руку:
- Смотри, как надо креститься…
В этот день Полинка узнала, что ее настоящее имя не то, что записано в свидетельстве о рождении, а то, что значится в церковных святцах, - Аполлинария, богиня Солнца.
...Странная она была, эта Полина. Когда болела, лечилась небом. Если грипп или ангина, покупала билет до Питера и, задыхаясь от кашля, мчалась на такси в аэропорт. Если что-то серьезнее, то и маршрут выбирала подальше. К примеру, в позапрошлом году у нее заподозрили язву, так она, пока не выздоровела, два раза летала до Ташкента и обратно. Там, в центре узбекской столицы, в старом парке уже много лет стояла чайхана «Голубые купола», и все посетители - пожилые узбеки в полосатых халатах и вышитых тюбетейках, часами сидящие здесь на полу и обнимавшие при этом обеими руками пиалы с зеленым чаем, всякий раз с ленивым любопытством разглядывали непонятную русскую женщину. Та обходилась всего одним чайником, зато сладостей - пахлавы, лукума и щербета - набирала на пятерых…
А Полина, она же богиня Солнца, напившись чаю, опять взмывала в небо, оставляя свою боль на земле. Наверное, в прошлой жизни она была птицей.
- Поля, Полечка, Полина, ты как сладкая малина, - отец брал ее, маленькую, на руки и подбрасывал к потолку. Сердце заходилось от страха и восторга, а мама выбегала с кухни и слезно причитала:
- Паша, поставь ребенка на место!
Таким она запомнила свое детство. А потом еще были огромные белые банты на школьной линейке, букет гладиолусов в рост, поход в кукольный театр всем классом, нечаянная тройка по химии и первая, безответная, любовь в образе учителя математики. Спустя несколько лет после выпускного Полина встретила его в стремительной уличной толпе и ужаснулась: тщедушный мужичок в старомодных очочках, с ранними залысинами и в помятом пиджаке с приставшими на лацканы пушинками… Но влюбляться исключительно в умных мужчин стало уже привычкой. Впрочем, даже после второго развода, когда доктора убедили ее, что забеременеть она не сможет ни при каких обстоятельствах, Полина все еще надеялась: Всевышний в конце концов вспомнит свои обязанности. Выросшая в любви и заботе девочка мечтала тоже о ком-то, кроме родителей, заботиться и кого-то, по-матерински, любить.
Она преподавала сольфеджио в музыкальной школе, раз в неделю посещала литературное объединение «Пегас», где прыщавые юноши, возомнившие себя поэтами, размеренно, нараспев читали свои баллады, а по воскресеньям ходила в кино. У входа в кинотеатр Полину по обыкновению встречал Николай Иванович с букетом куцых гвоздик, вежливо целовал ее в висок и, поддерживая под локоток, вел в зрительный зал. Потом они девственно пили чай в его холостяцкой квартире, обсуждали последние городские новости, клеймили американский кинематограф и в четыре руки играли Бетховена на раздолбанном вдрызг пианино. Николай Иванович по обыкновению уговаривал ее «остаться», но Поля неумолимо торопилась домой, где ее безропотно и обреченно дожидались старенькие родители.
Это сейчас город наводнили грандиозные торговые центры и гипермаркеты, а в то суровое перестроечное время раскладные овощные лотки стояли прямо на улице, вблизи автобусных остановок. Возле одного такого лотка и произошла встреча, которая перевернула всю Полинину жизнь.
По дороге из аптеки, где она наконец-то отоварила выписанный участковым терапевтом рецепт на реланиум - отец после инсульта страдал бессонницей, Поля завернула к одному такому лотку. Внимание привлекли яркие на фоне заснеженного урбанистического пейзажа ящики с апельсинами. Бойкая,  довольно молодая еще продавщица, зябко переминаясь с ноги на ногу, выкатывала на весы пупырчатые оранжевые фрукты и подгоняла покупателей:
- Готовим денежки заранее, не задерживаем торговлю!
В это время от соседней палатки отделился бомжеватого вида мужик и, оттопырив запазуху, в недрах которой светилась початая бутылка, незатейливо матюкнулся:
- Поди погрейся, Люськ, прими граммульку, а я покараулю твои пельсины…
Завидев интеллигентного вида покупательницу, Люся называла таких «лохушками», тетка раздраженно отмахнулась:
- Погоди ты со своей граммулькой, дамочку вот надо обслужить!
Дамочка полезла было за кошельком, но, взглянув на Люську, обмерла. Вот если бы ее, Полину, покороче постричь, сделать «химию», нарисовать над глазами жирные стрелки и одеть в китайский пуховик, то сейчас она бы в точности, как в зеркале, увидела свое отражение. Еще не зная, что сказать дальше, она машинально произнесла:
- Мне два кило, пожалуйста…
Взглянув на нее, в свою очередь вздрогнула и продавщица. Похоже, и она успела подумать, вот если бы ее, Люську, умыть да приодеть в такую же шубку и норковый беретик, она бы тоже могла сойти за ученую лохушку… ­Взгляды их встретились и застыли. Через минуту, не больше, время включилось и снова пошло. Люська торопливо собирала апельсины в полиэтиленовый пакет, отсчитывала сдачу. Полина смущенно заталкивала пакет с апельсинами в сумку и медленно, как сомнамбула, шагала к остановке. Так же медленно, как при съемке рапидом, ошарашенная Люська опускалась своим укутанным в китайский пуховик задом на пустые ящики, и только их угрожающий треск постепенно возвращал ее к жизни.
В тот же вечер в квартире Полины и ее родителей резко запахло корвалолом, пустырником, валерьянкой: весь этот лекарственный коктейль сводил на нет морозный аромат цитрусовых, аккуратно  выложенных в глубокую хрустальную вазу мамой, Лидией Алексеевной. Папа, Павел Григорьевич, сидя на кухне у стола, нервно теребил край скатерти:
- …И поэтому мы с Лидой решили удочерить детдомовскую девочку. Да, директриса тогда предупреждала, близняшек разлучать нежелательно. Но мы боялись, двоих не потянем, все-таки обоим уже было за сорок…
Потрясенная услышанным, Полина во все глаза таращилась на своих стариков. Нахлынувшие мысли, нетерпеливо обгоняя друг друга, крутились в голове, как сломанная карусель. Она страшилась, что сердце ее не выдержит, так часто оно теперь колотилось, грозясь вырваться наружу. И она не столь за компанию с родителями, сколь из-за серьезного опасения, что не доживет до завтрашнего утра, в очередной раз отсчитывала пахучие капли в пузатую керамическую кружку с золоченой надписью: «Водолей». Рожденной в последний день января ей подарил эту кружку ее второй муж, и, возвращаясь в очередной раз в родительский дом, Полина прихватила подарок с собой. Как-никак, но и в этом браке она была счастлива почти целый год…
А в это время на окраине  города в занюханной пятиэтажке на кухне с давно не чищенной газовой плитой сидели продавщица апельсинов и ее сердобольный дружок с извечной поллитрой. Водка давно закончилась, второклассницу Светку, когда-то нагулянную Люськой «на арбузах», мамашка уложила спать, а разговор за жизнь восходил к наивысшей своей стадии, когда все высказанное доселе сводилось к единому постулату: «Чудны дела твои, Господи!»
...Прозрачным морозным утром следующего дня преподаватель сольфеджио Полина Павловна Кульчицкая, изменив привычному маршруту, спешила не к своим ученикам, а на встречу с родной сестрой, продавцом городского Плод­овощторга Людмилой Михайловной Мартыновой. Взлетали в небо серебристые «боинги», от зареванных  перронов отходили поезда, и на рейде возле туманных берегов готовились к отплытию многопалубные океанские лайнеры. А в заснеженном городе на Волге, пока еще далеком от катаклизмов и эпидемий, размеренной поступью, одну за другой преодолевая улицы, шагала сама судьба… Не придуманный столичным литератором сюжет, не сказка, рассказанная на ночь розовощекому вундеркинду, не безудержный полет фантазии полусумасшедшего художника - простое полотно под названием Жизнь, которое судьба в очередной раз решила украсить затейливым кружевом случайных совпадений.
Татьяна Чинякова.