Счастье человека живет в простых вещах. В том, что по пути с дачи промозглым осенним утром, остановившись у железнодорожного переезда, он пробует ладонью воздух в полумраке салона и машинально спрашивает:

– Тебе не холодно?

А когда хвост унылого поезда рассекает надвое линию горизонта и шлагбаум поднимается вверх, как указательный перст, он опять погружается в свои мысли. Как будто вспрыгнул на подножку того самого поезда и уехал далеко-далеко. А за рулем осталось сидеть его телесное эго. И они еще некоторое время будут молча ехать по шоссе, пока не нырнут в раскаленное жерло мегаполиса, которое кипит и пенится в любое время суток и в любое время года. 

Странно, когда мы ссоримся, то обидные слова произносим отчетливо и громко, как будто боимся, что нас не услышат. Это означает, что сейчас мы находимся на приличном расстоянии друг от друга. Как будто один из нас находится в квартире, а другой – на лестничной площадке. И не факт, что того же дома. Однако – кричи не кричи, слова увязают в табачном дыму, теряют первоначальный смысл и бьются оземь, как рассыпанные четки. А в приливе нежности мы невнятно мурлычем какой-то доисторический текст, но слова не просто понятны – они проникают через кожу в кровь и лимфу, разбегаясь по организму подобно электрическому току.

– Я потратила на тебя лучшие годы! – это классика. – Ты предал меня!

– А я не виноват, что за два­дцать пять лет ты из милой зайки превратилась в растрепанную сварливую бабу...

Он уходит в чем был, без вещей, не взяв с собой даже любимый чемоданчик с набором слесарных инструментов. Интересно, как он будет ремонтировать краны в той квартире, где живет теперь другая зайка, молодая и красивая? Хлопнувшая входная дверь бесстрастно разделяет жизнь на до и после. Хлопок звучит как выстрел и, кажется, заставляет вздрогнуть всех, кто живет в этом огромном доме-муравейнике со скоростным лифтом.

Еще примерно с полчаса ее бьет озноб – последствие недавнего скандала. Дрожащей рукой она нащупывает в недрах кухонного шкафа бутылку с недопитым коньяком, наполняет до краев фарфоровую, в цветочках, чашку и опрокидывает в себя, не ощущая ни вкуса, ни запаха... Ну и что особенного произошло? Не она первая, не она последняя. Дети взрослые, у них своя жизнь. Осталась уютная квартирка на пятом этаже высотки, любимая работа, куча друзей. Теперь не надо вставать чуть свет, чтобы приготовить ему завтрак и погладить рубашку. Не надо до полуночи стоять у плиты, чтобы испечь его любимый «наполеон», за который он забудет сказать спасибо. Не придется больше терпеть эти упреки, эти молчаливые взгляды, в которых нет ни капли прежней любви... Свободная женщина в свободной стране! Куда хочу иду, с кем хочу болтаю по ночам, а по выходным теперь вообще можно хоть целый день валяться в постели и читать детективы... Она даже метнулась было к телефону, чтобы немедленно набрать номер приятеля, который, она знала, был влюблен в нее еще со времен далекой юности. Приятель был писатель и доктор медицинских наук одновременно, неизменно называл ее уменьшительно-ласкательным именем, а в анамнезе у него числилось два развода и пятнадцать лет холостяцкой жизни. Он постоянно жаловался на одиночество, покупные пельмени и отсутствие заботливой руки. Вот кто оценит ее борщи и тортики!

Однако, опомнившись, усидела на месте. Внутренний голос, слегка захмелев, пробирался к ней через дебри воспоминаний о былых обидах и ссорах. Не спеши! – говорил он ей. – Насладись свободой, в конце концов. Поживи немного для себя. Сходи к косметологу, займись фитнесом. А может, сделать круговую подтяжку? Вот будет здорово – он увидит и не узнает тебя... Стоп! Он же не увидит, он ушел к другой женщине. Он теперь живет на противоположном берегу реки, которая разделяет их кипящий мегаполис на две части – верхнюю и нижнюю. Так вот, она осталась в верхней, а он съехал вниз. И никакие мосты их теперь не соединят. Ни-ког-да! Ей сделалось грустно. Она вылила в чашку остатки коньяка, закусила долькой мандарина и отправилась спать. Обо всем этом мы подумаем завтра, – лениво шевельнулась в мозгу полупьяная Скарлетт.

Наутро сквозь сон ей хотелось, чтобы все, происходившее вчера, оказалось неправдой. Но была суббота, а никто не собирался в гараж, попутно спрашивая: «Где мои старые джинсы?». Никто не лязгал на кухне дверцей холодильника. Никто не щелкал выключателем, не ронял на пол ключи. В квартире поселилась тишина. И началась жизнь после.

Писатель оказался занудой. Он писал исторические романы, и от него пахло книжной пылью и чесноком. А когда она однажды пожаловалась на больное горло, он почти обиделся: 

– Я ученый, а не врач в поликлинике! Пей горячее молоко...

Парочка одиноких подруг, прознав об ее изменившемся статусе, похоже, обрадовались: их полку прибыло. И напросились в гости с бутылочкой сухого. Пришлось напечь беляшиков к их приходу. Из всего этого получился ужасный вечер. Гостьи уплетали беляши, хвалили, утешали, но, в основном, разговор сводился к тому, что мужики измельчали, что «настоящего мужчину в наше время днем с огнем не найдешь» и, прощаясь, дружно прощебетали что-то на тему: «Девочки, нам надо чаще собираться».

«Э-э, нет! – подумала про себя хозяйка, закрывая за ними дверь. – Мне с вами точно не по пути...».

Накануне Нового года она записалась в студию бального танца. Всю жизнь мечтала научиться танцевать танго, но то дети были маленькие, то они улетали в отпуск, то у свекрови случался криз... На первом же занятии выяснилось, что на целую роту ухоженных, стильных, образованных и самодостаточных женщин приходится два стареющих крючка, возомнивших себя в такой малине ловеласами. А когда до нее дошла очередь, и один из них ухватил своими костяшками ее за талию, весь романтический флер, который доселе окружал этот танец страсти, мгновенно растаял. Словно кусочек сахара, брошенный в чай.

По дороге домой она притормозила возле елочного базара. Торговля заканчивалась, хорошенькие елочки уже разобрали, остались только еловые букеты, которые никто не покупал. 

– Можно мне с шишечкой? – жалобно попросила она продавца – краснощекого лесовика в ватных рукавицах. И сама ужаснулась: таким несчастным показался ей собственный голос. Уже дома, сбросив на диван в гостиной норковую шубку, она уткнулась носом в колючую хвою букета и разревелась. Не мною замечено, в жизни каждой женщины однажды наступает такой момент, когда этот вопрос повисает в воздухе: ну почему я такая несчастная?!

«Последняя стадия одиночества, – говорила ее бабушка Мария Васильевна Колесникова, – это когда ты начинаешь разговаривать с предметами».

– А давайте-ка, я вас поставлю в вазу и налью вам водички...

В дверь позвонили. Не в домофон – именно в дверь.

– Кто бы это мог быть? – она продолжала разговаривать с еловым букетом. Буднично, совсем не так, как это происходит во время свершения чуда, тенькнули в кухне настенные часы. Она решительно повернула тумблер замка. Перед дверью стоял ее любимый предатель, держа в руках то ли щенка, то ли котенка – какой-то лохматый клубок. Но даже на первый взгляд было понятно, что это нечто живое и требующее внимания. Как будто в подтверждение догадки, оно зашевелилось и наружу выпростались кроличьи ушки и глазки-бусинки. Ушки были под цвет всего клубка – черные, но только снаружи, а с внутренней стороны они были розовые, как у ребенка.

...Старо, как мир. Нам кажется, что недостаточно любимы, и мы вызываем эту любовь к себе всеми доступными нам средствами – ревностью, обидами, разлукой. Всем тем, что доставляет боль.

– Когда наступит год Собаки, я куплю тебе щенка, а пока держи вот этого... С наступающим годом Кролика! – он присел на корточки, выпуская на ковер ушастую живность. – Давай назовем его Пуфик?

Пуфик так Пуфик. Она пожала плечами. Для себя она уже все решила. Глупо спорить и ссориться с тем, кто по причине глубокого родства неразделим с тобою во веки веков. Взяв дрожащего Пуфика на руки, направилась в комнату. 

– Ужинать будешь?

Татьяна Чинякова. Фото Александра Воложанина.