Странная она была, эта Лизавета. Когда болела, лечилась небом. Если грипп или ангина, покупала билет до Питера и, задыхаясь от кашля, мчалась в такси в аэропорт. Если что-то серьезнее, то и маршрут выбирала подальше. К примеру, однажды у нее заподозрили язву, так она, пока не выздоровела, два раза летала до Ташкента и обратно. Там, в центре узбекской столицы, в старом парке стояла чайхана «Голубые купола», и все посетители — только мужчины, пожилые узбеки в полосатых халатах и цветистых тюбетейках, часами сидя здесь на полу и обнимая при этом обеими руками пиалу с зеленым чаем, всякий раз с ленивым любопытством разглядывали непонятную русскую. Та обходилась всего одним чайником, зато сладостей — пахлавы, лукума и щербета — набирала на пятерых… А Лизавета, напившись чаю, опять взмывала в небо, оставляя свою боль на земле. Наверное, в прошлой жизни она была птицей.

Елизавета

— Лиза-Лиза-Лизавета, я люблю тебя за это. — Отец брал ее, маленькую, на руки и подбрасывал к потолку. Сердце заходилось от страха и восторга, а мама выбегала с кухни и слезно причитала:

— Паша, поставь ребенка на место!

Таким она запомнила свое детство. А потом были огромные белые банты на школьной линейке, букет гладиолусов в ее рост, поход в кукольный театр всем классом, нечаянная тройка по химии и первая, безответная любовь в образе учителя математики. Спустя несколько лет после выпускного Лизавета встретила его в стремительной уличной толпе и ужаснулась: тщедушный мужичок в старомодных очочках, с ранними залысинами и в помятом пиджаке с приставшими на лацканы пушинками… Но влюбляться исключительно в умных мужчин стало уже привычкой. И даже после второго развода, когда доктора убедили ее, что забеременеть она не сможет ни при каких обстоятельствах, Лизавета все еще надеялась, что Всевышний в конце концов вспомнит свои справедливые обязанности. Выросшая в любви и заботе, она мечтала тоже о ком то, кроме родителей, заботиться и кого-то по-матерински любить.

Лизавета преподавала сольфеджио в музыкальной школе, раз в неделю посещала литературное объединение «Пегас», где прыщавые юноши, возомнившие себя поэтами, размеренно, нараспев читали свои баллады, а по воскресеньям ходила в кино. У входа в кинотеатр Лизавету, по обыкновению, встречал Николай Иванович с букетом куцых гвоздик, вежливо целовал ее в висок и, поддерживая под локоток, вел в зрительный зал. Потом они пили чай в его холостяцкой квартире, обсуждали последние городские новости, клеймили американский кинематограф и в четыре руки играли Бетховена на раздолбанном вдрызг пианино. Николай Иванович, по обыкновению, уговаривал ее остаться, но Лиза неумолимо торопилась домой, где ее безропотно и обреченно дожидались старенькие родители.

Два кило апельсинов

Это сейчас город наводнили грандиозные торговые центры и гипермаркеты, а в то суровое перестроечное время раскладные овощные лотки стояли прямо на улице, вблизи автобусных остановок. Возле одного такого лотка и произошла встреча, которая перевернула всю Елизаветину жизнь.
По дороге из аптеки, где она наконец-то отоварила выписанный участковым терапевтом рецепт на феназепам, — отец после инсульта страдал бессонницей — Лиза завернула к одному такому лотку. Внимание привлекли яркие на фоне заснеженного урбанистического пейзажа ящики с апельсинами. Бойкая, довольно молодая еще продавщица, зябко переминаясь с ноги на ногу, выкатывала на весы пупырчатые оранжевые шары и подгоняла покупателей:

— Готовим денежки заранее, не задерживаем торговлю!

В это время от соседней палатки отделился бомжеватого вида мужик и, оттопырив запазуху, в недрах которой светилась початая бутылка, незатейливо матюкнулся:

— Поди погрейся, Люськ, граммульку, а я покараулю твои пельсины…

Завидев интеллигентного вида покупательницу, Люся называла таких лохушками, тетка раздраженно отмахнулась:

— Погоди ты со своей граммулькой, дамочку вот надо обслужить!

Дамочка полезла было за кошельком, но, взглянув на Люську, обмерла. Вот если бы ее, Лизавету, покороче постричь, сделать «химию», нарисовать над глазами жирные стрелки и одеть в китайский пуховик, то сейчас она бы в точности, как в зеркале, увидела свое отражение. Еще не зная, что сказать дальше, она машинально произнесла:

— Мне два кило, пожалуйста…
Взглянув на нее, в свою очередь вздрогнула и продавщица. Похоже, и она успела подумать, вот если бы ее, Люську, умыть да приодеть в такую же шубку и норковый беретик, она тоже могла бы сойти за ученую лохушку… Взгляды их встретились и застыли. Через минуту, не больше, время включилось и снова пошло. Люська торопливо собирала апельсины в полиэтиленовый пакет, отсчитывала сдачу. Лизавета смущенно заталкивала пакет с фруктами в сумку и медленно, как сомнамбула, шагала к остановке. Так же медленно, как при съемке рапидом, ошарашенная Люська опускалась своим укутанным в китайский пуховик задом на пустые ящики, и только их угрожающий треск постепенно возвращал ее к реальности.

Близнецы

В тот же вечер в квартире Лизаветы и ее родителей резко запахло корвалолом, пустырником, валерьянкой: весь этот лекарственный коктейль сводил на нет морозную терпкость цитрусовых, аккуратно выложенных в глубокую хрустальную вазу мамой, Лидией Алексеевной. Папа, Павел Григорьевич, сидя на кухне у стола, нервно теребил край скатерти:

— …И поэтому мы с Лидочкой решили удочерить детдомовскую девочку. Да, директриса тогда предупреждала — близняшек разлучать нежелательно. Но мы боялись, двоих не потянем, все-таки обоим уже было за сорок…

Потрясенная услышанным, Лизавета во все глаза таращилась на своих стариков. Нахлынувшие мысли, нетерпеливо обгоняя друг друга, крутились в голове, как безудержная карусель. Она страшилась, что сердце ее не выдержит, так часто оно теперь колотилось, грозясь вырваться наружу. И она не столь за компанию с родителями, сколь из-за серьезного опасения, что не доживет до завтрашнего утра, в очередной раз отсчитывала пахучие капли в пузатую керамическую кружку с надписью «Водолей»…

А в это время на окраине города в занюханной пятиэтажке на кухне с давно не чищенной газовой плитой сидели продавщица апельсинов и ее сердобольный дружок с извечной пол-литрой. Водка давно закончилась, второклассницу Светку, когда-то нагулянную Люськой «на арбузах», мамашка уложила спать, а разговор за жизнь восходил к наивысшей своей стадии, когда все высказанное доселе сводилось к единому постулату: «Чудны дела твои, Господи!»

Новая родня

Прозрачным зимним утром следующего дня преподаватель сольфеджио Елизавета Павловна Горецкая, изменив привычному маршруту, спешила не к своим ученикам, а на встречу с родной сестрой, продавцом городского «Плодоовощторга» Людмилой Михайловной Мартыновой.
Они даже не обнялись, просто стояли друг против друга и беззвучно плакали — две женщины, с разным прошлым и одинаковым будущим. Первой не выдержала, конечно, бойкая Люська:

— Я Людмила, а ты?

Лизавета зачем-то протягивала ей свои метрики:

— Елизавета…

И уж потом, на кухне у Горецких, где — редкий случай для этого дома — царила невообразимая суета, все обнимались, плакали, просили прощения, смеялись и говорили, перебивая друг друга, взахлеб, будто старались за один день наверстать те тридцать лет, на которые разлучились сестры-близнецы. Взрослые при этом поочередно тискали ничего не понимающую Светку, которая еще вчера была уверена, что они с мамкой одни на всем белом свете, а теперь, оказывается, у них целая куча родни. Очумев от этого гвалта, Люсина дочка тихонько проскользнула в гостиную и, робея, откинула крышку старинного фортепиано. С любопытством тронула черно-белые клавиши. На первый же звук отозвалась тетя Лиза, так удивительно похожая на маму. Она вошла в комнату, обняла Светку и крепко прижала к себе:

— Ты обязательно будешь учиться музыке, моя девочка!

Зал ожидания в «Орли»

…В минувшую пятницу пассажиры парижского аэропорта Орли нервничали больше обычного: циклон, настигший Европу, обрушил на столицу снегопад, и большинство авиарейсов теперь задерживалось на два-три часа. С тоской и надеждой люди смотрели через огромные окна на аэродром, где красно-черные снегоуборочные машины, как диковинные жуки, перебирая клешнями, чистили взлетные полосы. Постепенно внимание многих ожидающих привлекла довольно необычная компания русских: две женщины средних лет, похожие друг на друга как две капли воды, лишь одетые по-разному, статная светлоокая девушка, похожая на них обеих, и забавный карапуз в джинсовом комбинезоне. Женщины оживленно переговаривались между собой, активно жестикулируя, и все, кто понимал русскую речь, могли услышать, как одна из них убеждала другую:

— А я тебе говорю, не надо его таскать по врачам, вот увидишь, когда прилетим домой, у него даже диатез пройдет!
Карапуз по имени Павлик тем временем косолапо семенил вдоль кресел туда и обратно, поочередно обнимая за колени то свою маму, то каждую из этих двух женщин, которых он одинаково называл бабушкой.

Татьяна ЧИНЯКОВА.